МОЯ ВСТРЕЧА С СЕРЕБРЯНЫМ ВЕКОМ

Ласточкино гнездо I

МОСКВА. У Исторического музея. Март 1990 г.

Душа в унисон. Стихи в унисон.

Жизнь в унисон

Мы придумали это путешествие в Москву из-за Марины. Её имя стало моим главным подарком тебе, помнишь? Космос любви стремительно летел сквозь Маринину бушующую бездну и прекрасно с ней ладил. Два космоса встретились, и потрясённо открывали друг друга. Играли, спорили, росли и полнились стихами. Так одновременно весело и жутко бывает в детстве, когда летишь на качелях ввысь, в самую синь неба, и лишь свист ветра да ледяная судорога пальцев напоминают о реальном мире.

 

И когда ты предложил увидеть твою Москву, я тут же согласилась. Ведь там живёт Ася, родная сестра Марины Цветаевой. Живёт, дышит тем же самым воздухом, напряжённо работает. Человек-легенда, ближайший друг любимого поэта увидеть её? Казалось фантастикой, но той самой фантастикой, которая меняет всё. Так скоро с нами и получилось.

 

Кто хоть немного знаком с поэзией Цветаевой конечно знает единственный феномен: чтения сёстрами Цветаевыми стихов в унисон. Это была та степень слияния голосов, родства душ, до резонанса эмоций, оттенков фонетики и ритмики, которая едва ли ещё когда-то повторится. Даже у близнецов имеются голосовые различия, а голоса сестёр Цветаевых не различали в семье. Звучание Марининых стихов в унисон было настолько удивительным и ярким событием культурной жизни Москвы начала XX-го века, что собирало тысячи слушателей, со всех концов России.

 

Марина и Ася были сёстры-погодки, они всегда без слов понимали друг друга. Характеры их отличались один от другого, но степень одарённости и творческого горения были одинаковы. Они вместе росли, вместе горячо увлекались Поэзией, Литературой, Музыкой и постоянно что-то сочиняли. Вместе сёстры рано осиротели, самоотверженно помогая друг другу пережить боль разлуки с обожаемой матерью. Они доверяли друг другу сокровенные тайны, мечты и надежды. К ним почти в одно и то же время постучалась первая любовь и материнство словно бы и сама жизнь проходила в унисон.

 

В дореволюционной Москве, на литературных вечерах, в гостинных и на концертах, сёстры Цветаевы были неразлучны, как сиамские близнецы, и неотразимы. Они изумляли тогдашнюю искушённую публику двойным блеском юности, красоты, одарённости, артистизма. Их лица были как двойное розовое сияние над замершей чернотой зала, а звонкие голоса звучали высоким рождественским серебром. Резонанс, как знаем из физики, довольно загадочное явление, когда энергия (эфира, звука, биоволн или одновременно всего) вдруг начинает зашкаливать. Сёстры не просто несли Слово, но совершенно особым образом влияли на людей, и стихи воспринимались иначе, на высокой и горячей волне новых, неизведанных чувств...

 

И потом, уже в дальнейшей неумолимо разлучившей их жизни, Марине так не хватало этого их юного триумфа. Как она тосковала по единственной для неё на свете, родной Асиной душе. А если всё это так, и если существует в природе пример подобного единства и нераздельности, значит... Душа Марины продолжает свою земную жизнь голосом сестры! Услышать живой голос Марины! Это желание стало наваждением, отрезавшим наши две жизни от остального мира.

 

Затерянные в Тайне.

Конец марта 1990-го года, Москва. Не видела Москву уже 4 года. Раньше всё было иначе: постоянные сборы, соревнования, встречи нелёгкая жизнь в Большом спорте делала нас с этим Городом неразлучными. Москва всегда казалась мне большим и надёжным Другом. Никогда не забуду чувство радости, при виде московских окраин, под звуки бодрых советских маршей и песен, из медленно плывущего вагона. Всё вокруг выглядит необычным, громадным, московским.

 

И потом уже на перроне и в самом вокзале, на улицах везде особый московский воздух: обнимающий, необычайно ласковый, и высокий ветер, и этот сладкий, таинственный дух Москвы. А сам Город... На чём бы ни остановил взгляд, всё дарит открытие, наполняя сердце восторгом, рисует новые горизонты. И сам вдруг становшься другим, человеком иного масштаба, иной энергетики, кажеется неограниченных возможностей. Очевидно моя душа всегда попадала с Москвой в резонанс.

 

Но сегодня... Почему-то не узнаю своей родной Москвы, не узнаю самой себя в Москве. Когда летели в самолёте, сбежав от всех и вся, и наконец-то приступив к осуществлению грандиозного плана, настроение было чудесным. Однако с первых же шагов в аэровокзале почуяла что-то неладное. Вроде бы всё по-прежнему: залы, тёплые сквозняки, и запах странствий, потоки спешащих людей... Всё так, да и как-то не так.

 

Прошли знакомыми до мелочей переходам Домодедова, вышли на остановку экспрессов и такси, продолжая удивлённо и настороженно приглядываться. Серый асфальт усеян... мусором и шелухой от семечек? Серые, угрюмые здания, странные лица людей, с бегающими глазками... Всё выглядит непривычно серо, осевшим и помельчавшим. Ещё эта непостижимая, с точки зрения сезонной логики и здравого смысла погода: пронизывающий ветер, низкие тучи и снег, напоминающий ледяной дождь. Серая слякоть под ногами... бр-р!

 

Такси летело тяжело и плавно,

фланируя упругостью колёс.

Великий Город выглядел забавно,

как будто сам себя водил за нос.

 

Да, Москва перестроечная почему-то к нам недружелюбна. Какая досада, кажется ей абсолютно нет дела до нашего путешествия и до чьих бы то ни было грандиозных планов. Плевать ей наконец и на то, что мы молодожёны, которые так устали и промёрзли. Все возможные варианты устройства на ночлег враз провалились. А об этом вообще не было беспокойства: ехали-то домой, как ты утверждал, накануне отъезда. И вот стоишь здесь, на Полянке, у телефонной будки, под проливным дождём, и смотришь так растерянно, что впервые становится за тебя неловко. Опускаю глаза, прячу нос в шарф. Усиленно дышу, пытаясь побороть дрожь. Ума не приложу, что делать и куда теперь идти. У нас даже нет зонта.

 

А на огромную Москву, не желающую нас знать, надвигается огромный, холодный вечер. Всюду, сколько хватает взгляда, по полупустым улицам растекаются смазанные огни машин, ядовито мерцают, цветными потоками, полосы реклам вкупе с разгулом непогоды картина вечерней Москвы наползает сюрреалистическим кошмаром. Мир откровенно игнорирует наши наивные фантазии, смешные прожекты. Что же дальше?..

 

Только глубокой ночью, после полутора-часового стояния в переполненном автобусе, совершенно измученные и до степени окоченения заледенелые, добрались наконец-то мы до маленького подмосковного городка, где помогли наши удостоверения сотрудников Академии Наук. Тоскливо было в громадном люксе, с цветным телевизором, по которому переливались диковинные перестроечные программы. От приподнятого настроения и радостного ожидания и следа не осталось. Всё выглядело умершим, так и не успев начаться. И ужасно хотелось домой.

 

Половина следующего дня была отдана решению скучных командировочных и личных проблем. Москва выглядела по-прежнему отчуждённо, погода не баловала, с завидным упорством продолжая заливать лица и спины холодной слякотью. Да уж, весёленькое получалось свадебное путешествие. После обеда, если можно так назвать перекус в подвальной забегаловке, начались эти наши странные поиски, продлившиеся не один день. Говорю странные потому, что совершенно непонятно, какие силы с таким упорством гнали нас двоих сквозь холод улиц, пустоту автобусных стоянок, через площади и перекрёстки, по мокрым справочным и телефонным будкам... По всему этому неуюту бесчисленных казённых заведений, где автоматически задавали мы один и тот же вопрос. Задавали самим себе представляясь, мягко говоря, нелепыми. Разве могут вот так добровольно мучиться нормальные люди во время полагающегося им самого счастливого времени жизни?

 

Но вновь и вновь шагали с тобой по огромной Москве, сквозь инфернальную пелену непогоды и неизвестности, ни на что особо не надеясь, заранее смирившись с любой неудачей. Странным было и то, что альтернативы-то, собственно, и не возникало. Наша Москва, такая родная и любимая, долгожданная и всегда неожиданная, изобилующая красотами, уютными уголками, родными местечками, всё это вдруг куда-то исчезло. Москва сузилась и сжалась до одного-единственного, ледяным осколком впившегося звука: Ася.

 

Остальное просто улетучивалось, испарялось. Музеи-галереи-выставки-театры, блеск и новинки столичного дизайна, бесчисленных торговых центров всё потерялось на фоне крошечного, хрупкого, почти ускользающего с языка слова. Ну не странно ли и вправду сие? Но было и другое. Ежедневно продолжая поиски, мы всё более и более сближались, более понимали друг друга. В этом вдруг ставшем враждебном мире, мы оба с одинаковой силой переживали совершенно новое для обоих чувство: единства и отверженности. Мученики за идею, так кажется? И в этом была своя благодать. Только назойливо донимал вопрос: почему? Почему так? Ведь мы всё такие же, и всё те же, как раньше. Странно. Нет, действительно, странно и пока совершенно непонятно всё это выглядело.

Пароль: моя Сибирь.

 

Related image

 

Мы были молоды и ещё не знали мудрых слов, которые легко бы объяснили происходящее. Таких слов как искушение, противление мира, козни зла. Мы родились и выросли в добром мире, а он уже начал стремительно меняться. Именно в это время, находясь в Москве, оба это впервые явстевенно ощутили. Только понимание правоты и несмотря ни на что, нужности того, что вместе начали, поддерживало и вело дальше. Упорные поиски того, что самим было неизвестно, но почему-то необходимо, наполняли душу горьковатой, возвышенной печалью. Мы не жаловались, не упрекали друг друга, а получив очередной отворот, старались не сдаваться. Наступало утро, и всё повторялось сначала

 

Но вопреки обстоятельствам и уже готовому поглотить нас отчаянию, чудо случилось. Утро 27 марта. Удалось поговорить по телефону с Андреем Борисовичем Трухачёвым, сыном Анастасии Ивановны. Правда разговор состоял почти из одних только пауз и звуков м-м-м... Скорее это была мучительная попытка объяснить желание увидеть и услышать его маму. Казалось, меня подвесили в безвоздушном пространстве. На тонюсеньком волоске. И он вот-вот оборвётся, не выдержав смертельного натяжения:

 

Вы от Катаевой-Лыткиной или от Варакуты? Кто дал вам номер?

 

Нет, извините, мы сами... Мы из...

 

Ага, так значит, Стас? (личный секретарь Анастасии Ивановны, Станислав Айдинян)

 

Нет, нет, видите ли... Человек я абсолютно ей и Вам незнакомый. Но поверьте, в такой же степени, надеюсь, и неслучайный... Мы издалека приехали, из Сибири. Марина...

 

А, хорошо... суховатый голос на том конце провода обмякает, обрывается. Наступает странная пауза, в которой улавливаю светлячком капельку надежды. Напряжение отпускает. К горлу волна, и сразу потоки по щекам. И не с Андреем Борисовичем уже разговор. Не к нему это: Господи-и-и!..

 

...так вот, поскольку Вы сами доктор, то должны ясно представлять проблемы возраста и здоровья. К тому же она до сих пор изнуряет себя профессиональной работой. В доме постоянно люди. Нельзя вести долгих разговоров, мучить выяснениями и просьбами... Десяти минут будет Вам достаточно?..

 

Не надо расстраиваться, он просто любит свою маму, вот и всё. Стою в телефонной будке, вцепившись до онемения пальцев в серенький листочек. Пытаюсь вместить в сознание наспех записанный номер Асиного телефона. Видится он мне каким-то невероятным, роскошным, неповторимым. В конце концов, легко проверить, что это наконец-то сбылось. Да, но кто поймёт как это трудно? Смотрю на твою спину, в спортивной куртке цвета хаки, сиротливо притулившуюся снаружи стеклянной двери. Хорошо тебе там, в полном неведении, просто ждать, просто глядеть на прохожих. А тут!.. Эх Русь-матушка, всё-то на нас, самое трудное всегда женщине... Спрыгнув с невидимого обрыва, кручу железный диск. Как там насчёт расхожей фразы, что чудес на свете не бывает?

 

Через несколько минут кладу трубку на рычаг. Долго смотрю в пространство слепыми глазами. Первое, что слышу, после голоса Анастасии Ивановны, твои слова: Стоп. Запомни этот день и этот час: ты только что говорила с Цветаевой! Да, надо обязательно запомнить. Смотрю на часы: 27 марта 1990 года, 2 часа дня. А пространство, в которое вглядываюсь, пытаясь осмыслить происходящее, является всё той же самой, мартовской, порывисто-ветренной Москвой. Станция метро Новокузнецкая

 

И в который уже раз опять не узнаю Города! Что-то случилось, явственно переменилось с улицами, с погодой, людьми. Куда девалась мокрая серость, тоска и всё это недоумение? Город волшебно преобразился; теперь он выглядит ясно, нарядно, пристально приветливо. А вот и солнце наконец-то выглянуло из-за мёртвой пелены! Люди, со всех сторон подступающие около входа в метро, улыбаются, заглядывают в глаза, вежливо уступают дорогу.

 

Всё вдруг ожило и обрело светлую весомость и глубочайший смысл. Кажется, нас все поздравляют. Мы тоже с тобой вмиг стали другими: не какими-то там потерянными бродягами. Нет, настоящими триумфаторами! И ещё страшно занятыми, деловыми людьми, ведь на послезавтра у нас запланирован визит... к родной сестре Марины Цветаевой. Почему бы не сказать: визит к Королеве?

 

Да-да, хотите верьте, хотите нет, но в ушах всё ещё звенит неправдоподобно молодой голос Аси: Так в чём же дело? Жду вас, и прямо сейчас!

 

Она тут же чеканит подробнейшие объяснения, как добираться, и голос взмывает вверх после каждой фразы. Потом, уже в процессе с ней общения и дружбы, хорошо усвоила, что эта её тихая категоричность не обсуждается. Она должна быть безоговорочно принята. Более того, надо подчиниться, потому что Ася знает всё. И знает абсолютно и единственно верно. А сейчас, как заворожённая, вслушиваюсь и вслушиваюсь в заветную МУЗЫКУ долгожданного голоса. Удивительный голос! Звонкий и чистый, многозвучный, он детски-удивлённо вспархивает ввысь перед паузой и перед каждой следующей фразой. Голосовая кухня Цветаевых? Голос Марины?

 

Опять-таки позже уже узнала, что необычная манера речи частично это английская сторона жизни Аси, влюблённой в Английскую Литературу. Английский язык стал не просто предметом серьёзнейшего изучения, преданной на всю жизнь любви; он стал её оружием, её способом выживать в нечеловеческих условиях, куда бросала немилосердная жизнь. Английский вошёл в плоть и кровь, и она уже не могла отрешиться от него ни на минуту, как и от Русского.

 

О, нет... Простите, но совершенно невозможно прямо сейчас. Такая досада, командировка... Консультация, в Центре сосудистой патологии (Боже, что говорю, немедленно всё отложить... Но надо же подготовиться, придти в себя, а так просто умру.)

 

Хорошо-хорошо, успокойтесь и приходите в любое удобное время, после консультации. Только позвоните пожалуйста накануне, по этому телефону. Надеюсь быть дома. Так вы правда, из Сибири?

 

Да, из Сибири, только что из Тюмени приехали... Ой, спасибо Вам, обязательно! Сердечно благодарим, и обязательно позвоню, до свидания!

 

О книге Моя Сибирь ещё ничего нам не известно, и я понятия не имею, что это слово означает для неё, для всй её семьи. А слово это... Именно оно явилось золотым ключиком, сим-симом, паролем ко всему, что случилось потом. Паролем, открывшим заветную дверь Судьбы. Возможно именно для вот этой минуты, и для разговора с сыном Аси, сложился пазл всей жизни, где ярким кусочком горела бело-голубая Сибирь?

 

Сердце не просто колотится вибрирует, на пределе возможного, взлетает, падает... Что-то широко и лучисто распахивается там, впереди. Покорно, вослед этой загадочной работе, душа вступает в открытые (и ещё нет) дали и просторы. Мир вокруг заливает поток какого-то странного света, золотистой тёплой энергии, я ей глубоко дышу. Как всё-таки насчёт той расхожей фразы: о том, что их на этом свете не бывает?

 

На пороге встречи

Жребий брошен. Рубикон перейдён. На невидимых часах сдвинулась, с транфизическим скрежетом, чугунная стрелка. И вдруг оно ожило, это уснувшее было время! И неостановимо рванулось вперёд, только поспевай теперь за ним. Действительно, сколько надо ещё предпринять, организовать и продумать, прежде чем окажемся около заветной двери? Времени-то в обрез... Мысли несутся вскачь, обгоняя одна другую, но выстраиваясь в шеренгу по степени важности. Так, подготовить список вопросов... Интересно абсолютно всё, например, какой у Марины был рост, размер обуви? Есть ли хоть одна фотография, где она бы смеялась? Какое было её любимое блюдо? Была ли их мама ласковой, целовала ли дочек? А может наоборот, была строгой и требовательной?

 

Почему мне кажется, что вторая дочка похожа на Ирину? Та же крутолобость, форма подбородка, грусть широко распахнутых глаз. Не забыть показать фотографию... А как Анастасии Ивановне идеея записать нашу встречу на плёнку? И потом, надо же понять, как мы должны одеться. И конечно же, розы много, много роз! Самые прекрасные, самые душистые в Москве розы мы должны отыскать и принести легендарной и такой милой Асеньке Цветаевой! Как может быть иначе, если творятся такие чудеса? Новый век встречает и чествует Жемчужину Серебряного!

 

Москва летит навстречу, окружает, кружит всеми бодрящими запахами, весенним оживлением улиц, праздничной кутерьмой. Пристально и сочувственно заглядывает в глаза (ааа, подлизываешься? заглаживаешь вину?) и шепчет: да, влипли вы, ребята, капитально. И острый мартовский ветер тоже свистит в самые уши: теперь уж надо как-то вам выкручиваться, не ударить в грязь лицом. Вперёд, только вперёд!

 

Город, вчера ещё казавшийся таким надменно-равнодушным, снова превращается в сообщника и Друга. Бегом бежим по его просторам, ныряем в провалы метро, садимся в как-то подозрительно звенящие трамваи, с головой окунаемся в цветные неоновые заводи, под шатры магазинчиков. Нет, всё-таки творится какая-то мистика, сон наяву... Но как легко и радостно отдаваться этому чувству. Хорошо, что нас сейчас двое, одинаково сумасшедших и счастливых, иначе и сам себе никогда бы не поверил.

 

Опаздываем! С пылающими лицами и дикими глазами умоляем какого-то очаровательного милиционера объяснить дорогу от метро Комсомольская к Большой Спасской. Выход лишь один: позвонить. После голоса Анастасии Ивановны в телефонной трубке, спокойного и радостного, становится намного легче. Слава Богу, нас ждут! Кстати, ждут-то на самом деле не нас, а меня. Я так и не решилась сказать Андрею Борисовичу, что придём вдвоём. Постеснялась. Ну ничего, предполагаемое время аудиенции всего лишь десять минут. Придётся тебе, дорогой мой, где-то поскучать, ради такого случая.

 

Вот, наконец, подъезд. Лихорадочно роюсь в сумочке, пытаясь отыскать бумажку с записанным номером подъездного кода. Зубы стучат, руки, естественно трясутся куда там! Как всегда, в самый ответственный момент всё куда-то исчезает. Что тут прикажешь делать? Пока беспомощно озираюсь и призадумываюсь, не успев толком расстроиться и рассердиться, как происходит очередное маленькое чудо... Позже Лилит Николаевна объяснит это так: что Вы хотите, так всегда бывает около Марины!

 

Из подъезда вдруг выходит обыкновенная, но необыкновенно вежливая девочка, в белой пуховой шапочке. Она нас спокойно пропускает внутрь, не спрашивая ни слова, ещё и придерживая обеими руками массивную дверь. Нет, скажите на милость, откуда в таком подъезде вдруг взялась обычная московская пятиклассница? Сейчас это кажется абсолютно невероятным.

 

Один Бог ведает, как добрались до заветной двери квартиры N 58, с приколотой на ней белой лошадкой. Почему лошадка? А-а-а, она же с крыльями! Наверное, это прилетел, изо всех своих крылатых сил стремясь нас опередить, заоблачный Пегас? Или же он всегда здесь обитает? Рядовые объяснения, о школьных активистах, помогающих пожилым людям, в такой момент в голову как-то не приходят. Неужели это всё-таки произошло, и мы можем поздравить себя с маленькой победой? Вот она, та самая-заветная-сказочная дверь, разделяющая объединяющая? целые пласты Истории, разные её эпохи, и такие разные судьбы. Есть над чем призадуматься, даже не поднимая руки для стука.

 

Кстати, рука и не поднимается. Готова ли я к этому мгновению, которое, скорее всего, уже никогда не повторится? Что смогу сказать Асе Цветаевой? А может, лучше сбежать, пока ещё не слишком поздно? Инстинктивно ищу поддержки в не менее перепуганном твоём взгляде. Бессмысленная затея!. И как всегда, когда становится невыносимо, спасаюсь единственым: делаю себе ещё хуже. Стучу.

 

Image result for Анастасия ивановна Цветаева, розы

 

Продолжение

 

 

 

 

LUCH 2019