России «не хватает твёрдого мужественного сознания, чтобы просветить свою собствнную стихию». Николай Бердяев.

Всем Рыцарям Русской Свободы – посвящается

 

ВСТРЕЧИ В ХРУСТАЛЯХ, или НЕОСТАНОВИМОСТЬ МУЖЕСТВА

 

Text Box:  Никогда б не подумала, что встречусь с Владом Листьевым, и где – в Америке! Во взорванном вишнями и сакурами Вашингтоне-2001. Что Встреча эта будет столь тёплой и радостной, как если бы мы оба давным-давно мечтали от ней, верили, лелеяли надежду...

 

Моё личное отношение к Владу не было однозначным, оно имеет свою предисторию. Помню, в конце 80-х, когда только появился экзотический перестроечный «Взгляд», смотрела на четверых болтлитвых молодцев с затаённым недоверием, полу-презрительно. Слишком уж напоминали ретивых комсомольских активистов-карьеристов времён моей учёбы в институте.

 

Жили мы тогда в Сибири, в Тюмени, и каждое утро, пробираясь с дочкой через окраины на работу, отнюдь не с экрана телевизора, наблюдала мрачные подробности «застойного времени» в глубинке России. На фоне убожества, серости, одичания и собственного внутреннего Text Box:  негодования,  холёная и смешливая ТВ-четвёрка, с вычурными темами, надуманными сюжетами выглядела почти цинично. Нет, определённо: не нравилось всё то, что они делали, и как.

 

А сейчас... Как было бы интересно и здорово снова увидеть все эти программы!

 

Потом... Как и все жители России, перелетающей над пропастью, с затаённой надеждой следила за всем, что говорит и что делает Влад. Что-то нравилось больше, что-то меньше. Совершенно не нравилось «Поле чудес»: программа казалась надуманной и для русских неприемлемой. Не могут и  не умеют они по-детски ликовать, как американцы, по поводу денег и подарков. Если чуть-чуть везёт, нам скорее от этого грустно.

 

Всегда испытывала стыд и мучение, глядя как какой-нибудь принарядившийся дяденька, неловко прижимая к груди миксер или мясорубку, начинал шмыгать носом и отводить в сторону глаза. Мы не умеем в такое играть, слишком много страданий, слишком много горя и рухнувших надежд.

 

Да и сам Влад, на фоне парадно торжествующего материализма, выглядел слегка потерянным и не мог блеснуть великолепием ироничного интеллекта –  повода не находилось. Зато вот сейчас, на мой взгляд, эта программа обрела, наконец, своего истинного ведущего.

 

Но несмотря на нарочитую подражательность западным образцам и весь этот слегка пижонский имидж, Влад всем умел нравиться. Он отличался, выделялся из общей шеренги журналистов и умением красиво говорить, и сдержанной доброжелательностью, какой-то чисто мужской вдумчивостью, спокойствием.

 

Никогда не спешил и вёл себя в этом мире, в своей новой России, как хозяин. Влад всегда, по крайней мере с экрана – выглядел уверенно и победно. После встречи с ним становилось легче, веселей. Этот человек был способен передать другому необходимый сокровенный импульс надежды.

 

Теперь, после стольких лет без него, кажется смогу более определённо выразить, что именно характеризовало Влада Листьева, как человека и как личность.

 

Да, высокий профессионализм, обаяние, журналистский азарт, одарённость. Безусловно: привлекающая всех искренность. Но главным было даже не это. Главное было в том, что смотрелся Влад, да и по сути конечно же был, настоящим русским интеллигентом. Причём ителлигентом новой волны – западного рационалистического образца, органично сочетавшим в себе и деловые качества, и волю, и романтику русской души.

 

Николай Бердяев трагически заявлял в начале века, что России «не хватает твёрдого мужественного сознания», чтобы просветить свою собствнную стихию.

 

Именно по-видимому этого не хватает в вечно сумбурной русской жизни, и именно это мы получали от каждой встречи с Владом Листьевым. В нём явственно ощущался неистощимый оптимизм силы. Он всегда знал, чего хотел и как это довести до победы, то есть истинно мужской характер, в сочетании с врождённым благородством, доброй неуспокоеностью, мальчишеской жаждой жизни.

Text Box:

1 – 2 марта 1995 года в Бостоне был ледяной шторм. В диковинных для русского человека «аппартментах», по громадному полукругу комнат-анфиллад, насчитывалось 17 окон. С раннего утра, как вкопанная, стояла я в то у одного, то у одного, то у другого из этих окон, поражённая небывалым зрелищем.

 

Во всех 17-и отражался – тоже стеклянный и от того совершенно нецзнаваемый – Город-призрак. Он плыл и пылал в весеннем солнце бесчисленными гранями и двойными контурами, и этот многократно усиленный и преломлённый свет буквально ранил глаза.

 

Да что там глаза. Свет – сметал, превосходил все физические границы восприятия, менял и перемещал привычные формы юытия.

 

Непонятно было, что с этим делать, куда деваться, как  вообще дальше жить... Затопленная золотыми, синими и розовыми потоками, одновременно испытывая и ужас, и благоговение, я наверное тогда понимала только одно: что-то происходило внутри, душа преломляется в гигантских воздушных линзах и становится другой.

 

В доме и за окнами грозно хозяйничало чудо. Болели глаза – но оторваться от этой потрясающей, красоты, отвести взгяд и «заняться делами» было невозможно. Хотелось так стоять, и смотреть, пока не погибнешь...

 

Владимир Воробейчик

Вл. Воробейчик «Ледяная буря»

Так вышло само собой: начала плакать с утра этого дня, ничего ещё не ведая о том, что Влада больше нет.

 

В 4 часа, когда сообщили в русских «Новостях», сердце восприняло весть почти органично, ещё одной гранью происходящего. Не запомнилось ни отчаяния, ни ужаса; лишь лавина чистоты и – солнце, солнце, солнце...

 

Кто знает, быть может именно такой увидел Влад оставляемую им землю? Хрустальный терем, со сказочно-прекрасной царевной, изливающей в мир семицветные радуги глаз, кокошника, ожерелий... СВОБОДА!

 

А потом собирала статьи, малейшую информацию, фотографии, следила за ходом следствия. Опять негодовала, надеялась, подсознательно искала встреч. Влад не оставлял никого равнодушным и после своего внезапного ухода. Сами собой сложились странные стихи, вскоре после его гибели, ещё по сверкающим следам мартовского ледяного шторма. Text Box:  Это были стихи как бы от лица самого Влада. Как будто он говорит о своих ощущениях после смерти, о том, что он жив и идёт дальше – всё так же привычно идёт вперёд.

 

Да разве же он мог остановиться? И разве же кто-то бы смог преградить такому дорогу пистолетом? Это утопия. Остановить, такого? С таким впивающимся взглядом, упрямым лбом, способным прошибить любую стену, с таким сжатым ртом – да это же готовность космонавта на взлёт, в каждой линии?

 

Когда я всё-таки решилась рассмотреть его посмертную фотографию, там в подъезде дома (сделала это не сразу и не потому, что чего-то боюсь, просто не хотела видеть его таким), была поражена выражением лица Влада. А именно, его спокойствием, его почти презрительной ленцой: «и этого вы от меня добивались? Боже, как надоели...» И после – он не изменил своему мужеству, иронии, оставаясь верен действенной и твёрдой позиции, которой исторически и по сей день не хватает нам, русским.

 

Text Box:  И вот, цветущий Вашингтон, Пасха 2001-го года. Снова тепло и солнечно, всё вокруг заливает  солнце. И снова это неясное и волнующее ощущение - надежд, добрых перемен, таинственных далей жизни. Снова свет и снова Влад. Что за мистика? Опять сияние хрусталей. Он поселился теперь высоко-высоко, в самом центре Вашингтона, в прозрачном дворце: переливчатом радужном свитке имён журналистов, отдавших свободе Слова свои жизни, не предавших её до конца*.

 

Сказочно прекрасная царевна Свобода бережно хранит здесь имена своих избранников, высоко развернув и гордо подняв над миром святыню их имён.

 

Что же это получается, Влад, мы почти уже 5 лет как соседи! В парке Свободы в Арлингтоне, первый раз, хоть ехать сюда от дома, если повезёт и не будет пробок на кольцевой, всего каких-то 40 минут по хайвею. Ну, здравствуй... И как же ты здесь устроился, показывай всё, как есть. Так, так...

 

Красотища и вправду необыкновенная. Высоко. Торжественно. Тихо. Всё сияет. С одной стороны – стрела Вашингтонского монумента. С другой – Национальный Собор, точная копия Нотр Дама. Потомак отсвечивает где-то внизу. А какие соседи: Бенджамин Франклин, Джеймс Гордон Беннетт, Фредерик Дуглас, Томас Пэйн. Да и наших рядом с тобой не пересчитать, здесь и Дима Холодов, и Лариса Юдина, и все остальные. Влад, да это же чудо...

 

Text Box:  Красиво, основательно, величественно. По тебе шапка, по тебе. Ты всегда отличался вкусом, шиком, но и серьёзностью при этом. Пожалуй, в России долго ещё не построить таких прекрасных апартаментов, как на берегах могучего Потомака.

 

Что ж, может быть и правильно. Америка многое даёт нам, русским, чего мы были лишены изначально. Здесь начинаем оттаивать сердцем и снова верить в торжество справедливости. Здесь наше привычное русское сиротство и одиночество почему-то претворяются в щенячий восторг и обострённость первых желаний. Это какие-то мировые парадоксы времени и пространства – перерождение, глубинная память, магия свободы...

СВОБОДА!

Text Box:  Поздравляю тебя, Влад, с полным и окончательным её обретением! Ты честно её завоевал. Она – то самое прекрасное и необходимое, что бы ты мог подарить старинному и занудливому  другу, каким я была по отношению к тебе. Спасибо! Прости, что черпая защиту, не смогли уберечь и защитить тебя. Обещаю показать твой путь и высокий дворец всем во всё ещё не повеселевшей Родине.

 

Ничего, не надо огорчаться, оглядываться назад, останавливаться. Надо очень постараться и попасть с тобой в один шаг, чётко держать шеренгу. Это главное. Потому что твоё мужество – не остановимо. И это мужество – мужество всех русских, и здесь, и там. И вообще для всех. Так смерти не существует, упрямец? Тогда жди новых стихов...

 

         От Влада

 

Ещё я вижу мир – лучами

прилипшей к векам мельтешни;

за милицейскими свистками

плывут болтливые огни.

 

Ещё я слышу звон бренчащий,

гарь с кровью – ляпис на губах.

Что это значит: уходящий

вот так уходит, впопыхах?

 

И явственно ещё машины

терзают визгом тормозов.

Но что-то выгибает спину

и тянет прочь от голосов.

 

Они взывают, наклоняясь,

и роются, как в потрохах.

Я – распрямляюсь. Отрываюсь.

Похоже, вот опять: в бегах?

 

В бегах – от копоти подъездной

перелицованной Москвы,

где больше не проходят съезды,

но все по-прежнему правы.

 

В бегах – от копоти подъездной,

милиции, зевак, собак,

от русской тошноты болезной,

мол, всё не так.

 

Иду. Улавливаю гулы.

В грудь – золотой напор волны.

Меня каким-то ветром сдуло

в свои мальчишеские сны,

 

когда я школьником серьёзным

здесь проходил, среди берёз...

Послушайте, ещё не поздно:

вопрос!

 

Вопрос – ко всем,

в последнем «Пике»,

в последний час...

Толчки. Носилки. Фотоблики.

Не слышите!

В который раз...

 

6 апреля 1995 года,  Бостон.

 

 

P.S. А как же надо – услышать! Услышать всё, что крикнули в последнем напряжении воли, в последнем земном усилии, нам все эти ребята.

 

После смерти Влада, на встрече со зрителями, посвящённой его памяти, Артём Боровик сказал: «Давайте называть вещи своими именами. Всё, что происходит в стране при данной власти, происходит с её ведома и необходимо прежде всего ей».

 

Мы все знаем, кто заказал Влада. Нам прекрасно и давно известно, кто заказал Игоря Талькова, Диму Холодова, Ларису Юдину, Георгия Гонгадзе. Я лично уверена, что и Тёма Боровик, готовивший в марте прошлого года к публикации материалы о взрывах в Москве, был заказан и тоже понятно кем. Мы знаем всех, поимённо. Их не надо разыскивать через Интерпол, суды, следственные органы, которым они платят и которые кормятся от их жирных столов.

 

Сегодня убийцы мнят себя хозяевами жизни. Они не скрываются и разгуливают на свободе – более того: они сидят в Думе, поучают, выступают по телевизору, фамильярно подходят к друзьям Влада и здороваются с ними за руку. И эти «друзья», учтиво кланяясь, принимают от них зарплаты, поют им дифирамбы и танцуют под их дудки.

 

У подпрыгивающего от нервной дрожи в кресле перед камерой Леонида Парфёнова хватает экстравагантности пригласить г. Илюмжинова к себе в программу, которая так и называется "Герой дня". Вот такие они теперь, наши герои. И это – действительный и самый страшный позор сегодняшней России.  Мы все до сих пор боимся говорить правду. И автоматически становимся  соучастниками этих грязных преступлений, раз молчим. Поэтому и не живём, никак не начнём по-человечески жить.  Ведь жизни без правды и покаяния не существует.

 

Остановить эфирную войну с Россией. О нарушении прав русских граждан на НТВ, апрель 2003.

Смерть за Родину. Светлой памяти Василя Быкова и Юрия Щекочихина, июль 2003.

Не рыдай мене мати Украино. Наш Георгий Гонгадзе, 16 сентября 2003.

10 лет без Влада

 

* Форум Мемориал – всемирная правозащитная организация, чья штаб квартира расположена в Вашингтоне. Фотографии этой страницы сделаны в Парке Свободы, в Арлингтоне (пригород Вашингтона, фактически, его район, от которого до центра города и знаменитого Арлингтонского кладбища не более 10 минут езды).  Линк на веб-сайт и адрес помещены на главной странице "Луча".

 

.

        Встреча в хрусталях-2

               Дополнение от 6-го июня 2003-го года

 

Хотите верьте, хотите нет, но встречи с Владом на том не закончилась. В самом начале июня этого 2003-го года, а именно в ночь на 1-е, я видела его во сне, настолько реально, что запомнила эту новую встречу, опять на Пасху, в мельчайших деталях.

 

Москва. Накрапывает тёплый летний дождь, сумрачно. Резкие гудки машин. Я наблюдаю за улицей из окна автомобиля. Элегантный и показалось довольно высокого роста мужчина выходит на остановке из трамвая. Обыкновенного, красного, со звонком. Он в плаще стального цвета с поднятым воротником – идёт дождь. Неторопливо осматривается, переходит дорогу, по расчерченному переходу. Вдруг резко поворачивает и направляется к нашей машине, припаркованной у тротуара. Издали радостно улыбается, машет рукой. Я открываю кнопкой окно; он наклоняется и с той же счастливой улыбкой тянется к моей руке – через шофёра, так как я сижу на месте пассажира – говорит, почти кричит:

 

– Здравствуй, матушка, ну как ты здесь? (явственно ощущаю тепло его рук)

– Владик, это ты?

– Да я же, я. Неужели не узнаёшь? (Действительно, трудно узнать без очков!) Ну рассказывай, рассказывай!..

– Владик... Да слава Богу, трудно, и очень тяжело видеть всё это...

– Да-да... (опускает глаза, вздыхает; потом смотрит прищурившись на поток машин; слегка влажные волосы ерошит ветер). – Кто бы подумать мог, что так всё обернётся. Мужиков-то не осталось. Нынешние как бабы продаются, за тряпки, за парфюм... Знаем, знаем. Ты уж давай держись. Ты... (минуту смотрит в глаза молча; слёзы, или дождь?) ты уж давай того... не подведи, мать. Мы верим. Верим, слышишь? (ближе наклоняется, пристальней заглядывает в глаза, понимаю ли.)

– Влад, дорогой...

– Мы верим...

 

Пожимает мою руку, накрывая ладошкой сверху, так как от волнения вцепилась обеими в свою сумку. Кивает рядом сидящему, улыбается. Влад тоже взволнован и кажется слегка расстроен – ему надо спешить. Выпрямляется. И вдруг – шпарит солнце!

 

Запомнился его силуэт, облитый ослепительным светом, в дрожащих радугах, уходящий ввысь... Ветер.

 

Он идёт по своей Москве размашисто, небрежно, спортивно. Подтянутый, широкоплечий –  элегантный, как всегда. Носки ботинок слегка загребает внутрь. Ветер играет полами стильного серого плаща. У Влада прекрасное настроение. Во истину, таких как он, остановить невозможно. Так я воочию увидела сама, эту Неостановимость Мужества.

 

И долго после этого сна не покидало ощущение сердечной  теплоты и невыразимой радости. Это было чувство встречи с дорогим и родным человеком, братом. За всех убиенных, пострадавших за Слово русских журналистов, писателей и поэтов мы молимся с о. Анатолием и поминаем вместе с Новомучениками за веру в Успенской церкви, в Вирджинии. На Литургии Вознесения 5-го июня я поставила на кон отдельную свечу за Влада.

 

 

 

 

 

     LUCH 2001 – 2003