...ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ, ПРЕДАНЬЯ СТАРИНЫ ГЛУБОКОЙ...

 

Дмитрий Емец


АНДРЕЙ БОГОЛЮБСКИЙ

 

Bogolyubskii10Андрей I Юрьевич Боголюбский, Великий Князь Владимиро-Суздальский, РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКАЯ СТОРОНА

В 1111 году, когда жив был ещё славный Владимир Мономах, и даже не сел ещё на золотой киевский стол, у его старшего сына Юрия Владимировича, которого назовут впоследствии Долгоруким, и его невестки, половецкой княжны, дочери хана Аепы Осекевича, родился сын.


Пышущая как печь жаром, дюжая повитуха вынесла запелёнатого ребенка к отцу. Тот по древнему дедовскому обычаю положил его в колыбель и дважды перекатил через лежащий там плашмя меч. Вслед за тем послано было за попом, и младенец окрещён был с именем Андрея.


При Крещении присутствовали отец его Юрий, князь Ростово-Суздальский, и боярин Юрий Шимонович, дядька-кормилец Юрия, которому передал некогда Мономах своего сына, отправляя его ещё ребенком в землю Суздальскую.

 

Этот же Юрий Шимонович долгие годы, пока Юрий Долгорукий подрастал, держал для него Суздальскую землю. В ту же ночь к деду его, Владимиру Мономаху, в Переяславль поскакал гонец сообщить радостную весть. Владимир Мономах, недавно одержавший славную победу над половцами, узнав о рождении внука, прослезился на радостях и, отстояв благодарственный молебен, задал дружине своей пир.


Крепчает, ширится род мой. Как подрастет Андрей, достанутся ему земли Ростово-Суздальские в выделенную вотчину после отца его. Пустынен ныне этот край, да только, верю, будет он могуч и многолюден. Пред всеми иными землями Русскими возблещет...

Не ошибся прозорливый Мономах... *


Позванивает конская сбруя, пахнет навозом, гарью, сырой соломой... Бедой пахнет... Лежит та беда у дороги, как павшая ободранная кобыла, на голове которой не в силах от сытости взлететь сидят вороны... Стоит она же в стороне, у леска березовыми крестами...


С рассвета и до заката скрипят по дорогам телеги. Выдохшиеся клячонки тащатся еле-еле и мужики, идя впереди, тащат их за повод. На водопоях и вечерами, готовя похлебку, сходятся у костров, переговариваются. К костру, рядом с которым кормит грудью молодуха, а редкобородый, подвижный муж ее Поликарп, чинит уздечку, подходит босой, угрюмый мужик и садится от них через костер, протягивая к огню ноги в лаптях. От растоптанных сырых лаптей скоро начинает идти пар.


От чего бежишь, брате? спрашивает Поликарп. Мужик хмуро взглядывает на него:

 Сам-то отчего?

Ить, человече, скажешь тоже! словоохотливо отзывается мужик. Кто бежит, а кто и бредёт. Тошно

нынче у нас под Черниговым.

Что ж тошно-то?

А то и тошно: то недород, то мор, то сушь, то звезды вдруг средь бела дня небо обсыпят... Последние времена, видать, настают. Осерчал на нас Господь за грехи наши. Теперь всё едино, куда ни брести. Посадил нынче пшеницу всю засухой побило до зернышка. Вот и решили уйти. Сказывают, хорошо на севере... А я так думаю: хорошо ли, плохо ли, да хуже чем у нас не будет уж. А ты, брат, вижу, пешаком? Конь-то пал?

  В дружину отняли, как Василько с Володарем на Давыда ходил... Самого тоже взять хотели, едва откупился, хмуро отвечает мужик.

 А женка, дети есть у тебя? спрашивает Поликарпова молодуха.

 Угрюмый мужик сглатывает. Камнем ходит заросший кадык.

  Половцы угнали... Вернулся с промысла, а на месте деревни пепелище. Один сарай стоит... Упал я на землю, до рассвета пролежал, а утром встал, головню раздул, подпалил сарай и сюда подался...
 Бабенка пригорюнивается было, прижимает к щекам руки, но затем начинает быстро перенать ребенка.
 А сарай-то зачем спалил? спрашивает с жалостью Поликарп.


На огонь костра подходят еще двое, видно, горожане. Один средних лет, степенный, другой маленький, беспокойный, видом послушник или попов сын. Крестятся, просятся погреться, а сами жадно, не решаясь попросить, косятся на мучную похлебку.


Чего уж там: садитесь, похлебайте. Откуда идете-то, православные? спрашивает их Поликарп.
 Из Киева...

 Что, уж и в Киеве не стало житья?

 Ныне нигде его не стало. Замучили ростовщики поганые. Возьмешь в долг хоть полгривны, всю душу из тебя резами вытянут. Втрое, всемеро получат. Покровительствует ныне князь наш Святополк иудеям, а те и рады Вот я, положим, был купец, а теперь гол молодец! неохотно отвечает степенный.


 Спутник его, как завороженный, глядит на огонь и вдруг, ни на кого ни глядя начинает говорить:
Послушник я Киево-Печерского монастыря... Отпросился уж и я, грешный, у игумена, мочи нет терпеть. Вначале думал в Галичскую землю податься либо в Польшу, да после в суздальские земли решился... Много на юге князей, что ни год друг на друга ходят. То Святополк на Давыда, то Давыд на Василька, то Василек на Святополка, то Володарь с Давыдом половцев наводят, то Олег... Что ни год, то Киев горит, то Вышгород, то Витичев, то Чернигов.

 

Один Мономах, князь Владимир Всеволович, болеет душой за Русь, да только много ль в том спасенья? На золотом-то столе Святополк, с него и спрос. Бывший купец берет деревянную ложку и, перекрестившись, начинает есть.


Ничего, братья, говорит он. Устроимся, как-нибудь... Сказывали мне, князь суздальский Юрий Владимирович, помоги ему Господь, ссуду дает новоприбывшим, кто на землю сядет али торговлишкой займется Выдюжим


 * * *


Земли ростово-суздальские лежали на севере, за глухими лесами страны вятичей. Испокон веку знала их Русь как Брынские леса. Опасные чащобы, разбойные. Ни дорог прямоезжих, ни троп; один лишь Муромец Илья, по былинному сказанию, отваживался пересекать их напрямик.


С незапамятных времен жили здесь финские племена: мурома, меря и весь, которые, постепенно покорясь и смешавшись с южно-русскими поселенцами, дали корень великоросской народности. Тогда же и появились здесь первые славянские города Суздаль, Ростов и Белоозеро.


Земля ростово-суздальская глухой считалась, окраинной; на много сотен верст удалена была она от беспокойных земель Киевских, тревожимых то половцами, то бесконечными княжескими войнами. Почва суздальская не отличалась днепровским плодородием, зимы суровые, весны долгие, зато края Ростово-Суздальские богаты были дичью, лесом.

 

Множество речных путей способствовали торговле, жители же окраинные издревле считались лучшими на Руси каменщиками и плотниками.


В XII веке при Юрии Владимировиче и сыне его Андрее суздальские земли, прежде пустынные, стали заметно оживляться и населяться. Брели туда погорельцы, шли обиженные, беглые, правдоискатели, стекались ограбленные половцами или оставленные без гроша резами иудеев-ростовщиков. Шли все те, кто хотел спокойной и мирной жизни, вдали от половцев и постоянных распрей собственных южных князей.


Юрий Долгорукий и дядька его Юрий Шимонович многие старания приложили к тому, чтобы сделать земли свои как можно более населенными. Всему новоприбывшему люду, часто не имевшему не то что скарба, но и простого топора, помогали устроиться на новом месте и давали ему, по свидетельству летописи, ссуду немалую на обжитие.

 

Устраиваясь на новом месте, переселенцы всё же сильно тосковали по тем краям, откуда были они родом. Именно потому многие новопостроенные города-крепостицы и селения, стали получать южнорусские наименования: Переяславль, Звенигород, Стародуб, Вышгород, Галич. Среди названий сел часто можно было встретить Киево, Киевцы, реки же прозывались Лыбедью, Трубежом, Почайною.


В Ростове же и Суздале, наиболее крупных и населенных городах края, по велению Юрия искусные каменщики стоили храмы, подобные Киево-Печерскому, и даже выдерживали в кладке стен пропорции славного пояса Шимона-варяга отца мудрого боярина Шимоновича. Пояс этот, в который вковано было множество золотых гривен, пожертвован был Шимоном-варягом на строительство храма за чудесное спасение свое в лютой сече.


Гудели на колокольнях Ростовских и Суздальских недавно отлитые колокола-гиганты: З-зздезз-ззь будет Русь, з-зздезз-ззь! и разноголосицей откликались им маленькие колокола: Живвв-ва Русь! И всегда живв-ва пребудет!


Здесь, в бескрайней северной вольнице, прошли детство и юность князя Андрея.

 

Едва три года ему минуло, посадил его отец на коня и опытные дружинники стали обучать его навыкам бранным. Как старший сын Юрьев, присутствовал он и на всех советах, вникая в дела заселения и устройства глухого лесного края.


Имея матерью своей половчанку и дедом хана половецкого Аепу Осекевича, Андрей рос скуластым, раскосоглазым. Был он невысок, но широк в кости и отличался от многих сверстников своих природной силой и умением удивительно держаться в седле. Словно чувствуя половецкую его кровь, любые жеребцы, даже самые свирепые, смирялись ему. Даже в небрежной посадке Андреевой проглядывала необычайная цепкость, и самый бешеный галоп давался ему без усилий.


По землям южным Андрей вовсе не испытывал тоски, ибо никогда не бывал в них и отроком не слышал о них ничего доброго. Все поселенцы, пребывавшие в Суздаль, описывая жизнь свою на юге, говорили лишь об усобицах, сечах, пожарах, нарушении князьями крестного целования и набегах половецких, начавшихся вскоре после смерти в 1125 году надёжи земли Русской, деда Андреева, Владимира Мономаха и не затихавших затем целые десятилетия.

 

Там, на юге, бушевал пожирающий судьбы костер раздора, здесь же в Суздале, было все тихо, дремотно; лишь изредка долетали сюда уже погасавшие искры. Несомненно в сердце впечатлительного отрока рассказы эти оставляли след тягостный, не изгладившийся потом во всю его жизнь и сказавшийся на всем отношении Андреевом к южной Руси и матери городов Русских Киеву...

 

 ЗОЛОТОЙ СТОЛ

Пока юный князь Андрей Юрьевич, безвыездно живя в Ростовско-Суздальском крае в вотчине своей, набирался мудрости и силы бранной, земля Русская, возвеличенная при Ярославе Мудром и Владимире Мономахе величайшими их трудами, претерпевала многие скорби и испытания, клонясь к разрушению и упадку.


По смерти Мономаховой на золотой стол киевский сел сын его Мстислав, прежде княживший в Великом Новгороде. Когда же семь лет спустя Мстислав умер, то на княжение сел брат его Ярополк.
Несмотря на то, что оба, и Ярополк, и Мстислав, были храбры, великодушны и, подобно отцу своему, отличались умом государственным, они не смогли удержать Русь от междоусобий, начавшихся вскоре у Мономаховичей, потомков Мономаха, с Ольговичами потомками Черниговского князя Олега Святославича, прозванного Гориславичем за то, что не раз водил он на Русь диких половцев и было оттого Руси великое разорение
.


Сыновья Олега Всеволод и Игорь были под стать отцу своему и не раз, воюя с Мономаховичами, по старой памяти привлекали на свою сторону половцев. Впрочем те, после ряда тяжких поражений при Мономахе, уже побаивались русских дружин и, не крепки быв на брань рукопашную, ограничивались обычно тем, что осыпали противника издали стрелами, грабили посады и села и, отлагаясь затем от князей, спешили уйти с добычей своей в степи.


От кровавой вражды Мономаховичей и Ольговичей, пишет летописец, сильно измаялась земля Русская.  Не раз духовенство и новгородцы пытались помирить князей, чтобы не проливали те более крови православной, однако всё было напрасно. Мир воцарялся лишь на краткое время, вслед за чем опять вспыхивали усобицы.


  +++


После смерти в 1139 году Ярополка Владимировича золотой стол занял следующий по старшинству сын Мономаха Вячеслав Владимирович. Однако не успел он утвердиться в Киеве, как был взят в крепкую осаду Всеволодом Ольговичем Черниговским.


 Подойдя к городу, Всеволод Ольгович послал сказать Вячеславу: Ступай прочь из Киева по добру.


Вячеслав, истинный сын Мономаха, хотя имел добрую дружину и многих союзников, не пожелал проливать христианскую кровь ради корысти и отправил к Всеволоду Ольговичу митрополита, велев передать ему:

 

Я, брат, пришел сюда на место братьев моих Мстислава и Ярополка, по завещанию наших отцов; если же ты, брат, захотел этого стола, оставя свою отчину, то, пожалуй, я буду меньше тебя, пойду в прежнюю свою волость, а Киев тебе.


Уступив Киев Всеволоду Ольговичу, Вячеслав мирно вернулся на свой стол в Турове.
Правление Всеволода Ольговича продолжалось до 1146 года и было для Руси довольно удачным. Твердой рукой Всеволод Ольгович держал Киев, оберегая границы Русской земли от нападений извне.

 

При этом великом князе удачно был отражен разбойничий набег шведов, которые с шестьюдесятью судами напали на русских купцов, шедших в Новгород.  Тогда же, при Всеволоде, Русь удачно воевала с финляндцами, вторгшимися в 1142 году в Новгородскую область. Всеволод же, вовремя приняв участие в польских делах, сумел усилить рознь между польскими правителями, что на долгие годы ввергло этого опаснейшего соседа Руси во внутренний хаос.


 В 1146 году Всеволод Ольгович возвращался из похода на Галич русский город, князь которого был с ним во вражде. Дорогой он сильно разболелся и, уже предчувствуя свою кончину, был привезен в Киев, где вскоре и предал душу свою на Божий суд.


Киевским князем после него стал брат его Игорь Ольгович, однако он не сумел долго усидеть на золотом столе. Киевляне остались недовольны Игорем и послали в Переяславль к сыну Мстиславову Изяславу. Этот внук Мономахов пылкий, щедрый и храбрый, с живым и находчивым умом, любим был не только киевлянами, знавшими его еще при отце его Мстиславе, но даже и черными клобуками. Это союзное Руси племя уважало Изяслава за бранную отвагу и способность, в отличие от многих иных князей, держать свое слово.


В грамоте киевляне писали Изяславу: Ты наш князь! Зовем тебя к себе! Не хотим переходить к Ольговичам точно по наследству!


Изяслав Мстиславич с дружиной подошел к Киеву и после кровавой битвы сел на старшем столе, сказав дружине: Не место идет к голове, но голова к месту. Разбитый Игорь Ольгович бежал, но, сбившись с пути, завяз в болотах. Проведя там четверо суток, он был схвачен черными клобуками, приведен к Изяславу Мстиславичу в Киев и там заточен в темницу.


Некоторое время спустя Игорь Ольгович стал изнывать в заточении и стал просить у Изяслава Мстиславича позволения принять постриг. Имел я это намерение и прежде, а ныне укрепился в нём, видя, как суетно и переменчиво всё в этом мире, писал он Изяславу.

 

 Великодушный Изяслав отвечал ему:  Если была у тебя мысль о пострижении, то ты волен; а я и без того отпускаю тебя ради твоей болезни.


Не изменив своему намерению, Игорь, будучи отпущен, постригся в Киевском Феодоровском монастыре, приняв схиму. Дни и ночи проводил он в горячих молитвах, прося Господа простить ему былые его согрешения. Однако Богу угодно было послать Игорю кончину мученическую. Многие киевляне недовольны были тем, что Изяслав Мстиславич отпустил Игоря.


  Пойдем в Феодоровский монастырь и убьем его! Не дело оставлять Ольговича в живых! Вступятся за него братья и снова будет рознь! стали они говорить друг другу. Разгоряченная толпа черни ворвалась в церковь во время обедни, схватив Игоря, выволокла его и растерзала. Тело его на дровнях было отвезено в Подол и брошено там на поругание. На другой день посланные от митрополита киевского пришли, взяли князя и похоронили в Семеновском монастыре. Впоследствии же мощи блаженного Игоря перенесены были в Черниговский собор Спаса Преображения.


 Узнав, какой конец постиг князя-инока, Изяслав Мстиславич с горечью великой сказал своей дружине:
  Ведаю, теперь назовут меня убийцей Игоря. Бог свидетель, я не принимал в этом ни малейшего участия ни словом, ни делом. Он рассудит нас на том свете.

НЕ ВЕЛИЧАВ БЫЛ НА РАТНЫЙ ЧИН, ЛИШЬ ОТ БОГА ИСКАЛ ПОХВАЛЫ

Возможно, при доблестном Мстиславе Изяславиче обескровленная Русь получила бы наконец желанное отдохновение, не будь у Мстислава опасных соперников, давно с алчностью взиравших на богатое киевское княжение. Соперниками этими были Святослав Ольгович, родной брат преставившегося Всеволода Ольговича и мученически убиенного Игоря Ольговича, и Юрий Владимирович Ростово-Суздальский.


Сидя в северной своей земле, делавшейся год от года всё богаче, князь Юрий Владимирович, отец Андреев, никогда не отказывался от наследственных своих прав на киевский стол. Оттого и прозвали его южные князья и их бояре Долгоруким, говоря: Долги руки у Юрия! Из угла своего медвежьего хочет дотянуться до золотого стола!


Как родной брат княживших Мстислава, Ярослава и отдавшего добровольно Киев Вячеслава, Юрий считал себя прямым наследником золотого стола, согласно лествичному восхождению .
Святослав Ольгович, потесненный в своих волостях Мстиславом Изяславичем и его союзниками, сговорился с Юрием Долгоруким, чтобы с ним вместе идти на Изяслава. Так в русской земле стало готовиться очередное кровавое междоусобие.


 +++ 


Встреча двух князей Святослава Ольговича и Юрия Долгорукого произошла в 1147 году в Москве, которая была тогда даже не городом, но крупным имением боярина Кучки, которого Юрий незадолго перед тем казнил за какую-то провинность. В память о боярине Кучке, Москву еще долго, пока совсем не забылось, называли Кучковым.


 Пишет Ипатьевская Летопись: 

 

Въ лето 6655 [1147] иде Гюрги воевать Новгорочкой волости, и пришедъ взя Новый Торгъ и всю взя, а ко Святославу присла Юрьи, повеле ему Смоленьскую волость воевати; и шедъ Святославъ и взя люди Голядь, верх Поротве, и тако ополонишася дружина Святославля. И прислав Гюрги и рече: Приди ко мне, брате, в Московъ. Святославъ же еха къ нему съ дитятемъ своимъ Олгомъ, в мале дружине, пойма съ собою Володимира Святославича; Олегъ же еха напередъ къ Гюргеви, и да ему пардусъ. И приеха по немъ отецъ его Святославъ, и тако любезно целовастася, въ день пятокъ, на Похвалу святей Богородици, и тако быша весели. Наутрии же день повеле Гюрги устроити обедъ силенъ, и створи честь велику имъ, и да Святославу дары многы, с любовию, и сынови его Олгови и Володимиру Святославичю, и муже Святославле учреди, и тако отпусти и; и обещася Гюрги сына пустити ему, якоже и створи...


Говоря же современным языком, было так: Подъезжая к Москве, Святослав выслал впереди себя сына своего Олега, подарившего Юрию прирученную к охоте хищную кошку пандуса, или барса.
 Выехав навстречу Святославу, Юрий не менее щедро одарил гостя и его дружину, задав им после сего обед силен, длившийся целые сутки.


Встреча была бурной. Князья обнялись и прошли в горницу, вспоминая, как дружили они прежде, еще отроками. Вспоминали со смехом и о том, какая брала их оторопь, когда в 1107 году отцы их Владимир Мономах и Олег Святославич Черниговский везли их в степи приднепровские женить на полочанках, чтобы теми браками союз заключить с половцами. Много уж с той поры воды утекло, да только до сих пор кровь половецкая видна во всех их детях и внуках.


После пира, собравшись со старшими дружинами, князья договорились о совместном выступлении против великого князя Изяслава Мстиславича и Давидовичей.


  +++


И вновь полилась кровь на Русской земле. Не ограничиваясь лишь своими дружинами, князья охотно прибегали к иноземной помощи.


Изяслав Мстиславич приглашал венгров и поляков, Юрий же с Олегом Черниговским водили на него половцев, с которыми в родстве были по женам своим.
 Наконец, порядком истощив свои волости, взяв множество пленных, имущества разного, скота и конских табунов причём добыча по большей части пошла на оплату наёмников, противники сошлись в решающем бою у Переяславля. Случилось это 23 августа 1149 года.


В кровавой сече, длившейся до заката, Изяслав Мстиславич потерпел страшное поражение. Переяславцы изменили ему, киевляне же и черные клобуки, договорившиеся уже с Юрием, дрались неохотно.


Вскоре Изяслав Мстиславич сам-третий, то есть всего с двумя бывшими при нем людьми, бежал в Киев, а оттуда, видя, что киевляне не могут дать ему новой дружины, во Владимир-Волынский.


Тем временем Юрий Долгорукий вошёл в Киев и сел в нем. Мать городов русских приняла его настороженно, однако не враждебно.
 Разумеется, прибыв во Владимир-Волынский, князь Изяслав не оставил намерения вернуть себе Киев. Ища себе новых союзников, он послал к полякам и венграм, прося у них помощи против Юрия и Святослава Ольговича. Поляки и венгры, давние враги земли нашей, сразу откликнулись на его зов, и лишь решительность Юрия, направившего к границам польским и венгерским союзника своего Владимирка Галицкого, помешали им вторгнуться в Русскую землю и заставили искать примирения.


 Юрий же Долгорукий, желая окончательно наказать Изяслава, пошёл на него войной.


 +++ 


Именно тогда, в 1149 году, в походе против Изяслава II Мстиславича, Андрей Боголюбский впервые вошел в большую русскую историю, проявив удивительную доблесть. До этой поры Андрей безвыездно находился в далекой суздальской стороне, не принимая участия в междоусобиях князей и даже никогда не выезжая на юг.


Храбрость Андрея проявилась, когда с отцовскими отрядами он приближался к Луцку, в котором затворился брат Изяславов, Владимир. Внезапно союзные половцы, сопровождавшие князя, отхлынули назад. Из городских же ворот показался сильный отряд пехоты и стал перестреливаться с дружиной.
Никто из Юрьевичей не ожидал, что Андрей захочет ударить по этой пехоте, так как и стяг его не был поднят и отряды не подтянуты к городу. Однако, с восхищением говорит летописец, не величав был Андрей на ратный чин, искал он похвалы от одного Бога.


Внезапно хлестнув коня, Андрей прежде всех въехал в неприятельское войско и вступил в жаркую схватку. Конь его прорвался слишком далеко во вражеские ряды, и дружина, устремившаяся за князем, не могла пробиться к нему. Копье Андрея, ударив в чей-то щит, сломалось у древка. Неприятельские ратники окружили его со всех сторон. Лошадь князя ранена была двумя копьями, третье копье попало в седло.


С городских стен на витязя, как дождь, сыпались камни. Уже один немец, пишет летописец, хотел проткнуть Андрея рогатиной, когда конь князя, рванувшись, вынес его из сечи к своим.
Отец, дядя и братья обрадовались, увидев его живым, а бояре отцовские осыпали его похвалами, потому что он дрался храбрее всех в том бою. Раненый конь Андреев, спасший ему жизнь ценой своей, пал в тот же час. Андрей, заплакав, велел погрести его над рекой Стрыем.

 

В другой раз безудержная отвага Андреева проявилась в битве у реки Руты, когда Изяслав Мстиславич, в очередной раз собрав рати, нанес Юрию Долгорукому тяжкое поражение. Лишь только дружины стали сходиться для битвы, как Андрей, выставив копье, поехал вперёд и прежде всех столкнулся с неприятелем, пробившись в самую его гущу.

 

Когда замешавшаяся и в этот раз дружина прорубилась к своему князю, копье его уже было изломано, щит сорван, шлем спал с головы, а конь, раненный в ноздри, от боли метался, не слушаясь поводьев.


Так, в беспрестанных бранях, закалялся характер будущего ростово-суздальского князя.
Историк Татищев так описывает характер Андрея: Мужественен был в брани, любитель правды, храбрости его ради все князья его боялись и почитали, хотя часто и с женами и дружиной веселился, но жены и вино им не обладали. Он всегда к расправе и распорядку был готов, для того мало спал, но много книг читал, и в советах и в расправе земской с вельможи упражнялся, и детей своих прилежно тому учил, сказуя им, что честь и польза состоит в правосудии, расправе и храбрости.

 

 ЧТО ЭТО? КАК БУДТО КТО МЕНЯ УДАРИЛ ПО ПЛЕЧУ!

Война с Изяславом Мстиславичем закончилась для Юрия Долгорукого неудачно. Юрий с сыновьями отступил в Ростово-Суздальские земли, не оставив, впрочем, надежды занять в будущем Киевский стол.


Один же из союзников Юрьевых Владимирко Галицкий, многолаголивый и лукавый, как отзывается о нём Летопись, был сурово наказан небом за совершенное им клятвопреступление.
Случилось это так. Будучи разбит Изяславом и венграми в решающем бою, хитрый Владимирко прикинулся изнывающим от ран и стал просить у венгерского короля Гейзы мира, одновременно подкупая его бояр.

 

Немощен я ныне и изнемогаю. Дай мне мира и не воюй меня! обращался он к Гейзе, думая после, как венгр уйдёт, накопить сил и расквитаться с Изяславом. Гейза, которого со своей стороны уговаривали подкупленные Владимирком бояре, послал сказать Владимирку:  Будь по воле твоей. Дам тебе мир. Только поклянись, что вернешь Изяславу все захваченные города и всегда будешь с ним в союзе в счастии и несчастии.


Отправляя послов своих с этими требованиями к Владимирку, король передал им и крест святого Стефана с частицей животворящего креста Господня.


Это тот самый Крест, на котором был распят Христос Бог наш; Богу было угодно, чтобы он достался предку моему, святому Стефану. Поцелуй его в утверждение своей клятвы, что отдашь ты Изяславу города.


Владимирко, продолжавший притворяться больным, поцеловал Крест лежа и замирился на том с Гейзой. Едва же войска Гейзы вышли из его удела, как Владимирко мигом выздоровел и отказался отдавать Изяславу города.


Возмущенный столь явным клятвопреступлением и не веря даже, что такое возможно, негодующий Изяслав Мстиславич послал в Галич своего боярина Петра Бериславича:
Пётр, ты был свидетель того крестного целования! Устыди же его, коли же не устыдится, то пусть Бог рассудит нас.


 Вскоре Петр Бериславич предстал перед Владимирком, напоминая ему о клятве.
  Устыдись, княже: ты же Крест целовал на том, что вернешь города и будешь союзником Изяславу в счастии и несчастии. Не людей обманываешь, но Господа нашего.
 Посмеявшись над Петром, Владимирко сказал ему:


Вот ещё! Что мне этот маленький крестик! Ступай от меня, боярин, ныне же с позором. Не дам тебе ни повозки, ни корма для лошадей твоих.


Заявив так, Владимирко выгнал Петра Бериславича, сам же с чистой совестью пошёл на вечерню и отстоял всю Службу. Возвращаясь же со службы и дойдя до ступеней, по которым несли некогда крест Стефанов, Владимирко Галицкий вдруг остановился и, обернувшись, сказал удивленно:
 Что это? Как будто кто меня ударил по плечу?  Произнеся это, Владимирко вдруг свалился с ног, и в тот же вечер умер.


 Так многоглаголивый и лукавый князь Галицкий наказан был Небом за ложное крестоцелование.

 

 

ЗАСТУПНИЦА СЕВЕРНЫХ ЗЕМЕЛЬ

Несмотря на многое мужество своё, проявленное в боях и сечах и прославившее его среди дружины, князю Андрею Юрьевичу не нравилось в южной Руси, наполненной постоянными раздорами и изменами.

 

Уже зрелым мужем прибыв в Киевскую землю, мечтой и сердцем он продолжал оставаться в молодой Суздальской земле, где прошли годы юности его. Не люб мне Киев. Суетно тут, лживо. Устами одно говорят, сердцами же иного желают. Была бы на то воля отцова, вернулся бы назад в край свой, писал он жене Улите.


Улита, жена Андрея, была дочерью того самого казненного боярина Кучки, которому принадлежала Москва до Юрия Долгорукого.


Не знал Андрей, что нескоро ещё суждено будет оставить ему нелюбимую киевскую землю и вернуться в родные суздальские края.


 * * *


Южная Русь между тем переживала пору тяжёлых испытаний, не ведая, что близится для неё час суровый, перед которым померкнет все, бывшее ранее.


Не успел великий князь Изяслав Мстиславич, расправившись со всеми своими недругами, утвердиться на Киевском столе, как, расхворавшись, умер, оплаканный сыном Мстиславом, духовенством и всем людом киевским. Даже чёрные клобуки искренно сожалели о его кончине.

 

После Изяслава осталась молодая жена, грузинская царевна, на которой он женился в том же 1154 году. Летописи называют князя Изяслава честным, благоверным, христолюбивым. Из всех внуков Мономаховых отвагой, воинским искусством и неустрашимостью более других напоминал он своего великого деда, хотя, подобно ему, не отказывался никогда от уделов своих и корыстей земли Русской ради.


После Изяслава Мстиславича остался в Киеве соправителем старый дядя его Вячеслав, позвавший к себе на сокняжение миролюбивого Ростислава Мстиславича.


Киевляне искренно рады были двум этим добрым князьям, от которых нельзя было ожидать ни корысти, ни суровости, но, к несчастью, правление их было недолгим. Вскоре после того старый Вячеслав умер, и старшим в Мономаховом роде стал Юрий Долгорукий.


Не мешкая, ростово-суздальский князь с большой ратью подступил к Киеву и изгнал из него успевшего уже сесть на золотом столе Изяслава Давидовича Черниговского.


 +++


Пишет летопись: В лето 1155 Юрий вошёл в Киев. Ему навстречу вышло множество народа, и сел он на столе отцов своих и дедов, и приняла его с радостью вся земля Русская.


 Утвердившись на старшем столе, Юрий Долгорукий пересадил своего сына Андрея Юрьевича поближе к себе в Вышгород. Вышгородский стол был наиболее близким столом к киевскому, и, безусловно, сажая туда Андрея, Юрий рассчитывал, что после его смерти старший сын станет его преемником.


Однако тяга Андрея к родной суздальской земле и нелюбовь его к землям южным, заставили его пойти вопреки отцовской воле, тем более, что вышгородское княжение казалось ему шатким, ибо находилось в самой сердцевине княжеского раздора.


Зная, что отец никогда добровольно не отпустит его, втайне от Юрия Андрей задумал уйти в Суздаль, куда давно приглашали его суздальские бояре.  Уходя в северные земли и желая передать им навек благословение Господне, Андрей решился на похищение из Вышгорода находившейся там чудотворной иконы Богородицы.


Смелый поступок этот сопровождался особым Божьим благоволением и ознаменовался многими свершившимися чудесами. В Вышгороде в женском монастыре находилась древняя икона Богоматери. По преданию, написана она была евангелистом Лукой и принесена им Богородице во время её земной жизни. Увидев сию икону, Богоматерь умилилась и сказала: Отныне ублажат Меня все роды и добавила: Благодать Родившегося от Меня я и Моя с сей иконой да будут.


В половине пятого века икона эта были перевезена из Иерусалима в Царьград, а в половине XII века послана греческим императором в дар Юрию Долгорукому.


Сразу же с иконой стали происходить многие чудеса. Рассказывали, что, будучи поставлена у стены, она ночью сама отходила от неё, показывая тем, что хочет стать в иное место. Когда же её вновь вернули в киот, икона вышла из него и повернулась лицом в алтарь.


Эту-то икону, особенно любимую и почитаемую на юге, Андрей и задумал увезти с собой в суздальскую землю, даровав этой земле святыню, уважаемую на Руси, и передав ей великое благословение Божие.


Уговорив священника женского монастыря Николая (попа Микулицу, по летописи) и диакона Нестора пойти с ним, князь Андрей Юрьевич ночью унёс чудотворную икону из монастыря и вместе с княгинею и дружиной тотчас после того, не мешкая, отправился в суздальскую землю.


Перенесение иконы сопровождалось чудесами: на пути своём она творила многие исцеления. При переправе через приток Волги Вазузу, икона спасла княжьего слугу, который, поехав искать брод, потонул было в разлившейся реке, но вышел из неё невредимым.


Главное же чудо произошло на Рогожских полях, на Клязьме. Здесь, в десяти верстах от Владимира, кони под иконою вдруг стали. Запряжены были свежие кони, сильнее первых, но и они не тронулись с места, хотя, кроме иконы, в повозке ничего больше не было.


Пораженный чудом, князь Андрей велел остановиться и раскинуть шатер. Здесь в поле и заночевали. Ночью же к спящему Андрею явилась Божия Матерь с хартиею в руке и приказала не везти её икону в Ростов или Суздаль, а поставить во Владимире, который был тогда совсем небольшим городом. На том же месте, где произошло видение, велела она соорудить каменную церковь во имя Рождества Богородицы и основать при ней монастырь.


Проснувшись, Андрей горячо молился и заложил на том месте, где являлась к нему Богоматерь, село Боголюбово. Вскоре село разрослось и сделалось городом. По имени города этого великий князь Андрей Юрьевич Владимиро-Суздальский и вошёл в историю, как Андрей Боголюбский.


Там же, в Боголюбове, по воле Богоматери, построил он богатую каменную церковь. Её утварь и иконы украшены были драгоценными камнями и финифтью, а столпы и двери блистали позолотой. Туда же на время поместил князь икону Богородицы, пока во Владимире не будет возведен для неё особый собор.

 

Оклад, которым Андрей украсил икону, отличался дивной красотой и богатством. Одного золота в него было вковано более тридцати гривен, не считая жемчуга, драгоценных камней и серебра.


Икона же, увезенная Андреем из Вышгорода во Владимир, стала хранительницей северных русских земель. С той поры Владимирская икона Божьей Матери, как стали называть ее, сделалась одной из главных святынь Руси и не раз в суровые годы спасала нашу страну от бедствий и нашествий иноземных.


Помогла икона и тогда, смягчив провинность Андрееву перед нравным и самовластным отцом его. Юрий, осерчавший было на сына за самовольный его уход из Вышгорода, вскоре опомнился и сказав: Быть по сему, оставил любимого сына своего на княжении в северных землях.

 

НОВЫЙ КНЯЗЬ РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКИЙ

В конце мая 1157 года в удел князя Андрея примчался запыленный немолодой гонец, в котором узнали одного из наиболее приближенных Юрьевых бояр. Ни вступая ни с кем в разговоры и даже не переодевшись с дороги, боярин сразу велел провести его к князю.

 

Разговор между князем и гонцом был тайным, но, несмотря на это к вечеру все уже знали, что отец княжий, Юрий Владимирович Долгорукий, скончался в Киеве, мая 15 дня.


Писано в Летописи:


В лето 1157 Юрий пировал у осмяника  у Петрилы. В тот день на ночь разболелся и, проболев пять дней, преставился месяца мая 15 в среду на ночь. Наутро его похоронили в монастыре святого Спаса. И много зла сотворилось в тот день. Разграбили двор его Красный и другой двор его за Днепром, который он сам называл Раем. И Васильков двор, сына его, разграбили в городе и избивали суздальцев по городам и селам и добро их грабили.


Разумеется, все грабежи и избиение нелюбимых в Киеве суздальцев учинены были чернью киевской, воспользовавшейся всеобщим смятением для собственной поживы. Горестно оплакал Андрей смерть отца своего, с которым плечо к плечу провёл он всю жизнь свою, будучи верным соратником его и восприемником.

 

Теперь, по смерти Юрия, вся ответственность за Ростово-Суздальский край и тяготы правления целиком легли на плечи сына его Андрея.


С того года, 1157, не стало в истории русской старшего княжича Юрьева Андрея, а появилась новая масштабная фигура Андрей
I Юрьевич Боголюбский, Великий Князь Владимиро-Суздальский.


 +++ 


Любовь к Андрею со стороны всего населения северной Руси была столь велика, что в то же лето ростовцы и суздальцы, нарушив распоряжение Юрия Долгорукого, отдавшего города их своим меньшим сыновьям Васильку и Мстиславу, единодушно избрали Андрея князем своих земель. Но, к удивлению и даже раздражению боярства, Андрей не поехал ни в Суздаль, ни в Ростов, а основал свою столицу во Владимире.

 

Этот молодой город он украсил многими великолепными сооружениями, сразу выделившими его из других, более старых городов Северной Руси.


Пишет летописец:


В лето 1157 сдумали ростовцы, и суздальцы, и владимирцы и взяли Андрея, старшего сына Юрия, и посадили его на отцовском столе в Ростове, и Суздале, и Владимире, ибо он был любим всеми за премногую свою добродетель.


По смерти отца своего он великую память себе сотворил: церкви украсил, и монастыри поставил, и закончил церковь каменную святого Спаса, которую прежде него заложил его отец. Сам князь Андрей заложил церковь каменную святой Богородицы и дал ей много имения, и купленные слободы с данями, и села лучшие, и десятину со стад своих, и торг десятый. И установил в ней епископью. И город Владимир большой заложил. К нему построил ворота золотые, а другие серебром обил.


Ненавидя суету и пустую праздность крупных городов, большую часть времени Андрей проводил в своей усадьбе во Владимире, откуда часто выезжал либо в любимое свое Боголюбово, либо отправлялся на охоту на устье реки Судоглы, где живал подолгу с небольшим числом близких ему людей.


 Не хочу жить, как живут князья южные, как живал и отец мой, окруженный пополам друзьям и тайными врагами. Не для того оставил я Киев, чтобы вывозить из него старые порядки. Не буду я помрачать ума своего неумеренностью и пьянством. Оттого, быть может, и умер отец мой, что без меры веселился на пиру у Петрилы. Ведают все на Руси, как подносится яд в хмельных чашах, оворил Андрей своим сыновьям.


В то же время уединение не мешало князю сильной рукой решать все дела своего края, который при нём тал быстро набирать силу. Решения его были тверды и самовластны. Принимая их, князь не оглядывался на свое окружение, что не нравилось старым отцовым боярам, привыкшим самим вершить суд и расправу.


 +++ 


 Что за князь такой? Нет другого подобного ему на Руси! Точно не русский он, а половец дикий Ни сидит с нами на советах, ни пирует, ни даёт нам богатых имений на кормление. Прогоним его и возьмем на княжение младших его братьев! шумело знатное боярство, возвышенное при Юрии, а ныне прозябавшее.


Лестью и лукавством бояре старались поссорить Андрея с младшими его братьями Васильком и Мстиславом. В землях суздальских и ростовских стала зреть смута. Узнав о заговоре, Андрей прекратил его разом, уничтожив в будущем и саму возможность нового сговора. Одних отцовых бояр он заточил, других изгнал, третьих лишил власти и всего имения их. Испуганное боярство затихло, притаилось.


Крутехонёк новый князь! Покруче будет отца своего Юрия. Видна хватка рода Рюрикова, уважительно зашептались в городах.


Не остановился Андрей и перед шагом решительным: изгнал из Суздальского края своих младших братьев Василька и Мстислава с детьми их и женами. Среди изгнанных был и третий брат Андреев: восьмилетний Всеволод с матерью своей гречанкой, мачехой суздальского князя.


Длинной вереницей повозок, везя с собой слуг своих и богатства, с плачущими женами и детьми, навсегда удалялись братья Андрея из родного края. По обе стороны от повозок хмуро ехали владимирские дружинники, приставленные смотреть за изгнанниками, пока не сядут они на корабли.


В тот день князь Андрей Юрьевич долго молился в храме. Совесть его и сердце были неспокойны, однако князь понимал, что иного выхода нет. Оставь он братьев в Ростове либо в Суздале, в землях северных вспыхнет смута, как случалось многократно в землях южных, и тогда сегодняшнее его мягкосердие отзовется многими слезами.


 Изгнанные Юрьевичи удалились в Царьград, где с честью были приняты императором Мануилом.

 


Продолжение следует...